Нобелевская лауреатка 2026 года – не такая уж ниспровергательница традиций, доказывает Марианна Смирнова.
«Нобелевская» литература – это не в последнюю очередь литература исторических травм. Тоталитарные режимы, войны, наследие колониализма.
Судьба беженцев и эмигрантов, застрявших между мирами. Коллективная память народа, преломляемая индивидуальным сознанием. Таков лауреат прошлого года, венгр Ласло Краснахоркаи. Таков же, к примеру, Мо Янь – отражение бурного и страшного XX века в волшебном китайском зеркале. Орхан Памук с его неизбывной любовью к Стамбулу. Кадзуо Исигуро, чье творчество прорастает из зазора меж двух его культур, каждодневной британской и почти утраченной японской.
Поэзия тут несколько особняком. С тех пор как начался XXI век, Нобелевку поэты получают куда реже, чем прозаики. Всего три имени: Томас Транстрёмер, Боб Дилан, Луиза Глюк. И вот теперь – Энн Карсон, с формулировкой «за смелое и изобретательное творчество, которое в игривом диалоге с классической традицией создало новые формы для современной литературы».
Энн Карсон – канадская поэтесса, известная прежде всего как филолог-классик, специалист по античной поэзии, переводчик.
Кстати будет напомнить, что Луиза Глюк тоже раз за разом обращалась к древнегреческим образам и сюжетам в своем творчестве. И вот перед нами всего через шесть лет еще один поэт, фундаментом чьего творчества стала античность. Не странен ли нобелевский лауреат, заявляющий в интервью, что не следит за литературными новинками и в целом предпочитает литературу века этак до пятого (историческая граница античности)? Нет, совсем не странен!
Кристофер Нолан не зря снял свою «Одиссею» именно сейчас, и не зря она получила такой резонанс. В переломные моменты истории – а сейчас человечество подспудно переживает именно такой момент – мы ищем не столько оправдания современности (хотя так может показаться на первый взгляд), сколько связи с прошлым, чувства сопричастности. Не этим ли обусловлен и выбор Нобелевского комитета?
Возможно, поэзии легче перекидывать воздушные мосты через пропасть времени. Человеческая психика меняется обычными темпами земной эволюции, т.е. крайне медленно.
Поэзия как предельно личная фиксация предельно личного опыта дает нам сознание близости к тем, кто давно испил летейских вод.
Те, кто застал советскую эпоху, наверняка помнят пластинку Давида Тухманова «По волне моей памяти» и тягучий женский голос с теплым тембром, нараспев выговаривающий строки Сапфо:
Богу равным кажется мне по счастью
Человек, который так близко-близко
Пред тобой сидит, твой звучащий нежно
Слушает голос
И прелестный смех. У меня при этом
Перестало сразу бы сердце биться:
Лишь тебя увижу, уж я не в силах
Вымолвить слова…
(пер. В. Вересаева)
В развернутом эссе «Горько-сладкий Эрос», которое два года назад впервые вышло на русском языке, Энн Карсон разбирает, тонко и вдумчиво, с опорой на древнегреческую философию, именно это стихотворение. И неудивительно: Сапфо в шестом веке до н.э. безупречно выразила одно из самых универсальных человеческих состояний. С тех пор эти строки кочуют из культуры в культуру, из языка в язык. В переводе Энн Карсон с английского они звучат так:
- He seems to me equal to gods that man
- whoever he is who opposite you
- sits and listens close
- to your sweet speaking
- and lovely laughing – oh it
- puts the heart in my chest on wings
- for when I look at you, even a moment, no speaking
- is left in me…
Он кажется мне равным богам, этот человек
кто бы он ни был, кто напротив тебя
Сидит и прислушивается внимательно
За твою нежную речь
И прекрасный смех — о, это
Ставит сердце в моей груди на крылья
потому что когда я смотрю на тебя, даже мгновение, без слов
остаётся во мне...
Собственно, в этом и есть смысл и назначение поэзии: создавать связь, рождать чувство сопричастности, убеждать нас снова и снова, что не распалась связь времен.
Карсон в своем творчестве следует этой логике неукоснительно. Для ее поэзии перекличка с лучшими образцами античной поэзии естественна, но было бы заблуждением воспринимать ее как педантичную исследовательницу античной эпохи, тем более – как реконструктора древней поэзии. Она просто сводит времена воедино. Ее книга «Nox», посвященная памяти брата, который не поддерживал связи с семьей много лет и с которым сама поэтесса даже не успела повидаться напоследок, открывается цитатой из элегии Катулла «На могиле брата», а продолжается как своего рода артефакт семейной истории. Сложенные гармошкой листы бумаги, словно вырванные из старых дневников, вырезки из старых фотографий – этакий скрапбукинг. Но скрапбукингу текст необязателен, а Карсон ведет долгую беседу с собой и своим горем. Так же, как Гай Валерий Катулл за две тысячи лет до нее: «Здравствуй же, брат дорогой! Брат мой, навеки прощай!» (пер. А. Пиотровского).
Короче говоря, для Энн Карсон нет несочетаемых материалов.
Поэзия на древних языках, свободная мысль эссеиста, меткое замечание древнего философа, школьные фотографии, неровное дыхание современного верлибра: всё идет в ход, и всё – на равных. Потому что разницы между обрывком папируса и клочком школьной фотографии, если разобраться, нет никакой. Все это – непрерывно создаваемый палимпсест человеческой истории. Мы пишем свои имена поверх миллионов других имен, дат, стихов. Поэтому эксперименты Карсон с формой – будь то романы в стихах, эссе или мемориальные книжки-раскладушки – не такие уж и эксперименты. Она делает то, что делает время.
И, несмотря на официальную формулировку Нобелевского комитета, ничего особо «изобретательного» в творчестве Карсон нет – напротив, она предельно традиционна в том смысле, в каком традиционна сама суть поэзии.
Geryon was going into the Bus Depot
one Friday night about three a.m. to get change to call home. Herakles stepped off
the bus from New Mexico and Geryon
came fast around the corner of the platform and there it was one of those moments
that is the opposite of blindness.
The world poured back and forth between their eyes once or twice. Other people
wishing to disembark the bus from New Mexico
were jamming up behind Herakles who had stopped on the bottom step
with his suitcase in one hand
trying to tuck in his shirt with the other. Do you have change for a dollar?
Герион направлялся в автобусный депо
В пятницу около трёх часов ночи, чтобы сдать мелочь и позвонить домой. Геракл сошёл с места
автобус из Нью-Мексико и Джериона
быстро свернул за угол платформы, и вот это был один из тех моментов
Это противоположность слепоте.
Мир мелькал между их глазами один-два раза. Другие люди
желая выйти из автобуса из Нью-Мексико
застряли позади Геракла, который остановился на нижней ступеньке
с чемоданом в одной руке
пытаясь заправить рубашку другой рукой. У тебя есть мелочь на доллар?
(пер. М. Смирновой)
Мы это видели сто раз. И неприкаянный Леопольд Блум метался по дождливому Дублину, и Николай Гумилев встречал «Одиссеев во мгле пароходных контор, Агамемнонов между трактирных маркёров». Никакого новаторства – но оно и не требуется. Требуется другое: держать связь времен.
Поэты держат.
Текст: Марианна Смирнова
