Я мог бы часами рассказывать захватывающие истории о Гарри Каспарове, которому сейчас угрожает смерть от Путина, не повторяясь. (EL PAÍS | Ajedrez)
Привет, как дела?
Многие из них связаны с Анатолием Карповым, еще одной, казалось бы, неисчерпаемой фигурой, с которым у него было величайшее соперничество в истории всех видов спорта. Вчера исполнилось 40 лет со дня победы Каспарова в их третьем матче (Лондон и Ленинград, 1986), который я освещал в течение двух с половиной месяцев в качестве специального корреспондента EL PAÍS. Сложность со всеми интересными историями, которые я хочу вам рассказать, заключается в том, чтобы их обобщить и систематизировать.
На самом деле, я ограничусь ленинградской частью (ныне Санкт-Петербург), хотя в Лондоне тоже были интересные истории, потому что шахматы и Советский Союз (СССР) — это пара, богатая литературным и журналистским вдохновением. После того, как Каспаров был объявлен самым молодым чемпионом мира в истории в ноябре 1985 года — в этой еженедельной колонке я несколько раз говорил о первых двух матчах в Москве — шахматы все еще обладали огромной символической (политической и социальной) силой в СССР десять месяцев спустя. Старая коммунистическая гвардия, все еще могущественная, боготворила Карпова; а Каспаров все еще гордился — хотя позже он радикально изменился — тем, что его называли «послом перестройки» Михаила Горбачева.
Огромная популярность этого квинтэссенциального интеллектуального вида спорта не вызывала сомнений: в течение нескольких дней я видел тысячи людей, толпившихся вокруг отеля «Ленинград» (места проведения чемпионата мира) за несколько часов до каждого матча. Их единственной целью было помахать рукой своим кумирам, когда мимо проносились официальные автомобили, сопровождаемые мотоциклистами и полицейскими машинами. Получить билет на матч было практически невозможно для обычного гражданина, но за играми можно было следить в прямом эфире по телевидению и радио, а газеты ежедневно посвящали несколько страниц этому соревнованию.
Пребывание в Ленинграде в качестве журналиста более месяца было, прежде всего, огромной привилегией. Я расширил свои знания о СССР, крупнейшей стране мира, после двух с половиной месяцев, проведенных в Москве годом ранее, что ознаменовало мой дебют в EL PAÍS. Я также расширил свою сеть контактов с наиболее важными фигурами в советских шахматах, что было чрезвычайно ценно в то время, поскольку подавляющее большинство мировой шахматной элиты было советским. А Ленинград был — и остается, под названием Санкт-Петербург, — одним из самых красивых городов Европы. Кроме того, икра (и черная, и красная) была настолько дешевой, что ее можно было есть ложками на завтраке в формате «шведский стол».
Дворцовая площадь в Ленинграде (ныне Санкт-Петербург), где расположен Эрмитаж / MICHAEL DUNNING-GETTY IMAGES
Однако работа иностранных специальных корреспондентов была непростой. И не только потому, что обе стороны тщательно проверяли, насколько мы нейтральны и объективны, но и из-за серьезных трудностей со своевременной передачей сообщений по телексу (факса и интернета не было, телефонная связь была плохой, к тому же ее прослушивала секретная служба КГБ).
Помимо типичных профессиональных уловок любого спортивного репортера, стремящегося как можно быстрее опубликовать материал (написание нескольких абзацев заранее, а также заголовков и подзаголовков в разных вариантах в зависимости от исхода матча, и других материалов, представляющих непреходящий интерес, и т. д.), работа там требовала хорошей физической формы. Как только мой репортаж был готов на пишущей машинке, я хватал страницы и бежал на два лестничных пролета, чтобы передать их почтальонам, которые должны были перенести их на телетайп, кириллические клавиши которого соответствовали буквам латинского алфавита, но только они знали, как им пользоваться.
Ситуацию усугубляло то, что его отъезд обычно совпадал с окончанием игр, поэтому, прибывая к нему в квартиру запыхавшись, я часто слышал эту фразу или что-то подобное в первые несколько дней: «Извините, господин, я закончил работу. Отправлю ваш отчёт завтра». Следует помнить, что это говорил человек с менталитетом, сформировавшимся в СССР, где, как говорили, «Правда» (самая важная газета) почти все страницы проверялись за несколько дней до публикации. А теперь представьте, как мы кричали до хрипоты — очевидно, мои коллеги в ведущих мировых информационных агентствах и газетах страдали от той же проблемы, что и я, — гранича с полным отчаянием и истерикой, пытаясь объяснить этим добрым дамам, что газета на послезавтра готовится «завтра», а «сегодня» они собираются завершить завтрашний выпуск (к счастью, двухчасовая разница во времени играла нам на руку). Помню, как учили говорить по-русски, что если мой начальник в Мадриде немедленно не получит отчёт, он отрубит мне голову и уволит.
То ли из жалости, то ли из-за флаконов духов или других щедрых подарков, которые мы им дарили, то ли из-за сочетания всего этого, мои статьи всегда приходили вовремя, хотя я знаю, что однажды редактор, завершающий выпуск, крикнул что-то вроде этого посреди мадридской редакции: «Как мы можем держать газету открытой, если у нас отсутствует статья о шахматах XXX [вставьте здесь ваше любимое ругательство]!» Альфредо Реланьо, который только что сменил Хуанхо Фернандеса на посту руководителя спортивного отдела, напомнил ему тогда, что передача из СССР по перфорированной бумажной ленте азбукой Морзе (по сути, это и был телекс) немного отличалась от диктовки статьи по телефону со стадиона «Сантьяго Бернабеу».
Помню, как в такой спешке я однажды допустил ошибку, записывая ходы шахматной партии (учтите, что мы всё делали вручную, без компьютерных программ и современных баз данных). Более того, моя статья называлась примерно так: «Карпов и Каспаров создают произведение искусства». На следующий день Реланьо и спортивный раздел не могли работать, потому что телефоны разрывались от звонков разгневанных читателей: «Что за произведение искусства? В эту игру невозможно играть!» Немногие ошибки в моей жизни принесли столько пользы: газета поняла, что многие читатели интересуются шахматами, и когда я вернулся, они повысили мне плату за каждую фигуру.
Но, как я уже упоминал, дело было гораздо серьезнее, чем просто шахматы. Например, Каспаров проиграл три партии подряд (17, 18 и 19; это был матч до 24 побед), когда вел с преимуществом в три очка. Он объяснил это тем, что один из его аналитиков продал или косвенно передал Карпову его дебютные приготовления, хотя подтвердить это мы смогли лишь гораздо позже. И как будто психологического давления в этих обстоятельствах было недостаточно, Каспарову также пришлось столкнуться с новостью о том, что его бывшая девушка Марина Неёлова, очень популярная артистка в СССР, беременна и утверждает, что он является отцом.
На церемонии закрытия я от имени газеты EL PAÍS принял награду Спортивного комитета СССР за лучшее освещение чемпионата мира иностранным СМИ, предложенную жюри из нескольких советских гроссмейстеров. Я праздновал это событие с двумя своими коллегами, Дави Гудманом (Associated Press) и Франком Гиралом (Prensa Latina), потому что мы втроем собирались на мозговые штурмы, когда — в течение двух с половиной месяцев — не совсем понимали, как подходить к нашим репортажам. И, если подумать, мне следовало бы также отпраздновать это событие с агентом КГБ Александром Кулешовым, которого я подкупил двумя бутылками лучшей водки, чтобы он позволил мне быстро съездить в Ригу. И уверяю вас, что эти абзацы — лишь малая часть того, что шахматы предлагали журналисту в бывшем Советском Союзе.
Информационная рассылка Леончо Гарсии
Мнение авторов может не совпадать с мнением редакции.
Cообщество журналистов. Некоммерческая организация
