Однако человек, достигнув преклонного возраста, не перестает быть уникальной личностью — и именно эта мысль лежит в основе книги Бовуар «Старость». О ней — в материале Валерии Давыдовой-Калашник.
Симона де Бовуар. Старость. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с французского Георгия Синицкого. Содержание. Фрагмент
Долгожданная для всех отечественных поклонников Симоны де Бовуар, французской писательницы и представительницы экзистенциальной философии, эта книга появилась в русском переводе с опозданием на полвека после выхода во Франции (впервые была опубликована в 1970 году в издательстве Gallimard). Но это ничуть не умалило актуальность «Старости» — обстоятельного исследования положения стариков в истории, культуре и обществе. Несмотря на столь отложенное знакомство российского читателя с этой работой, поднимаемые в ней вопросы все еще важны.
Какой была Франция, когда «Старость» впервые вышла в свет? Историк Эмиль Шабаль отмечает, что французскую политику того периода сложно определить однозначно. Жестокие нападки на голлизм и коммунизм, упадок французской геополитической мощи и конец послевоенного экономического роста привели к беспрецедентной тревоге по поводу коллективного будущего страны. Доля пожилого населения Франции в возрасте 65 лет и старше выросла, а рождаемость снизилась. И хотя до этого в стране номинально проводилась политика демаргинализации (politique de la ville), включавшая модернизацию кварталов для пожилых, улучшение жилья и борьбу с изоляцией среди горожан, в финале книги Бовуар, опираясь на собранную ею статистику, показывает, что современное общество жестоко по отношению к старикам, поскольку стремится их не замечать.
История старости
Бовуар за руку ведет читателя по страницам истории, анализирует современный контекст и подробно объясняет, насколько тема старости на протяжении веков была нашпигована стереотипами. Связанный с ней дискурс во все времена, в самых разных обществах и культурах оказывался полон одинаковых определений и сравнений. Набившая оскомину метафора «старость — зима жизни» связана с представлениями о том, что всем правит биология. И преклонный возраст — своего рода доказательство того, что человек бессилен перед ее законами — рассматривался и рассматривается людьми как нечто пугающее. Но за этим и другими похожими образами уже не виден человек как таковой — более молодые люди отказываются видеть в стариках самих себя. Писательница стремится понять, в чем именно причина отчуждения пожилых. Причем отчуждение двойное — старики одновременно не принадлежат ни обществу, ни самим себе.
Человек пожилого возраста остается частью общества до тех пор, пока он кому-то полезен. Едва он перестает приносить пользу, как сразу отчуждается, становится Другим. Подобное превращение, считает Бовуар, объективирует старика радикальнее, чем женщину — она-то обществу нужна всегда, а старик нет. Отсюда вытекает другой важный вывод: старость для мужчин — не то же самое, что старость для женщин, у них разные последствия. По Бовуар, женщин возрастные изменения в каком-то смысле даже наделяют преимуществом — после менопаузы они лишаются сексуальности, что возвращает их к состоянию «девочки» (об этом она обстоятельно пишет в первой части книги, посвященной примитивным культурам). Для мужчины же старость — потеря престижа и положения в обществе.
Несмотря на то что «Старость» — книга, исследующая положение пожилых людей в срезе истории цивилизации, Бовуар предостерегает: написать историю старости невозможно, в отличие от истории женщины как символа мужских конфликтов на исторической арене. Как бы ни были схожи старики и женщины в исследованиях Бовуар, женщина «никогда не была субъектом, но, по крайней мере, служила оправданием или движущей силой; ее положение менялось непредсказуемо, но имело значение». Старость же как социальная категория практически никогда не влияла на ход мировой истории.
И все же история старости, как ее излагает Бовуар (причем до нее так этого не делал никто), представляет собой своего рода исследование человеческой цивилизации и культуры с точки зрения взаимоотношений между стариками и всеми остальными людьми. Античные и ветхозаветные мифы Бовуар рассматривает как собрание сюжетов, в которых власть стариков оспаривается строптивой молодежью. Между тем из анализа повседневности древнегреческих полисов мы знаем, что в реальной жизни старость скорее считалась достоинством. Продолжая погружаться в культурный анализ, Бовуар тщательно препарирует различные литературные произведения — от античных трагедий до европейских романов Нового времени.
В частности, замечает она, эти произведения фиксируют отрицательное отношение общества к сексуальной природе старости — сексуальные влечения у стариков во все времена неизменно высмеивались, как если бы, достигнув определенного возраста, человек напрочь лишался возможности испытывать и выражать желание. Так, она ссылается на Аристофана, осуждавшего стариков за похотливость, — и эта тема впоследствии не раз всплывала в истории комедийного театра. «В чем причина особого отвращения, которое это [проявление старческой сексуальности] вызывает у взрослого человека?» — негодует Бовуар. В том ли, что старик еще «может», или в том, что «не может», но делает вид, что это не так? На этот счет писательница приводит мнение психоаналитиков: вид пожилого человека, неспособного к сексуальной близости, напоминает взрослому человеку, что́ ждет в будущем его самого. Взрослый мужчина, пишет Бовуар, ненавидит в старике свою будущую участь и отрицает ее при помощи смеха.
Бовуар порицает негласное правило общества замалчивать все, что связано с преклонным возрастом, и особенно — когда речь идет о смерти. И массовая культура, и философия пронизаны рефлексией на тему смерти — но о старости, которая как раз наиболее к ней близка, в этом контексте, как правило, говорят мало. От стариков как от связующего звена между человечеством и смертью обычно предпочитают открещиваться, помещая их в позицию Другого. Парадоксально при этом, что чем дольше живет человек (то есть чем дольше он способен не подпускать к себе смерть), тем выше его общественное положение. Так, уже в древнем даосизме, указывает писательница, долголетие рассматривалось как добродетель, а в неодаосизме к высшей цели вел поиск «долгой жизни». Старик-даос через аскезу и экстаз добивался святости, при которой смерть ему была уже не страшна. Святость представлялась как абсолютное обладание жизнью, а старик — как высшая форма существования.
Впрочем, в популярной европейской культуре, показывает писательница, символическая связь между старостью и смертью все же существовала. Так, образ Смерти как старческой фигуры в балахоне с косой в руках проник в массовое сознание в результате череды ошибок. Греческое слово «Хронос» для обозначения времени и имя бога Кроноса со временем перепутались. Кронос почему-то стал олицетворять время (хотя все, чем он занимался, — поедал собственных детей). Кроноса традиционно изображали с серпом в руке как символ плодородия. Но дальше — больше. Римское имя Кроноса — Сатурн, его обычно изображали как дряхлого старика с косой, лопатой или палкой. Все это смешалось в один образ — Смерть, представшая нашему воображению в виде жнеца людских душ, является не чем иным, как продуктом культурного синтеза.
Старость второго пола
Нельзя не сопоставлять «Старость» с другим фундаментальным трудом Бовуар — «Вторым полом» (1949). Писательница и сама упоминает свою более раннюю работу, когда рассуждает о том, что люди преклонных лет не завоевывают свое положение самостоятельно — им его присваивают. И в этом она видит параллель с участью женщин — даже в тех случаях, когда женщины «благодаря своей магии обретают почетное положение», — все равно «наделяют им их мужчины». Однако если «Второй пол» полностью посвящен положению женщин, то в более поздней работе исследовательский взгляд Бовуар по большей части направлен на маскулинные фигуры. Но все же в «Старости» встречаются фрагменты, в которых писательница ставит вопрос: «А что же женщины?»
Бовуар припоминает, что латинские поэты были особенно жестоки к стареющим женщинам — и подробно описывали их уродство. Например, Гораций: «…в твоем / один чернеет зуб во рту? Старушечий / иззубрен лоб морщинами? <…> грудь, обвисшая / как вымя лошадиное…»*. Или Овидий: «Вскоре морщина пройдет по постаревшему лбу. / Руку на эту красу поднимет проклятая старость — / Тихо подходит она, поступь ее не слышна. / Скажет иной про тебя: красива была! Огорчишься, / В зеркало взглянешь — его станешь во лжи обвинять»*.
Писательница логично заключает, что раз в патриархальной оптике женщина, прежде всего, объект желания, то в старости, потеряв привлекательность, она тем самым утрачивает и свое общественное положение. В глазах поэтов женщина преклонных лет превращается в нечто, вызывающее отвращение и даже страх.
Пожалуй, эта мысль для Бовуар — одна из главных в разговоре о женском старении. Возможно, это связано с личным отношением самой писательницы к возрастным изменениям. Ей было 62 года, когда она приступила к созданию «Старости», и вопросы, поднятые в этой работе, волновали ее саму не просто как любознательного исследователя.
Бовуар приходилось затрагивать тему старости и прежде — в том числе в автобиографических произведениях, через личный опыт. В этих фрагментах отчетливо ощущается ее экзистенциальный страх перед утратой молодости и неизбежностью конца. Можно сказать, что Бовуар боялась прихода смерти. Так, в «Силе обстоятельств» она вспоминает свои мысли, которые посещали ее уже в сорокалетнем возрасте:
«Ко мне подкрадывалась старость. Я удивлялась, с какой решимостью она приближалась ко мне, хотя внутри ничто не отвечало на ее зов»*.
О старости Бовуар пишет как об испытании и о том, что со стороны «ее принимают за установленный порядок, однако именно молодые люди внезапно оказываются старыми». Во время работы над «Силой обстоятельств» Бовуар было всего 55 лет — но ее рассуждения о старении полны безнадежности и отчаянии (в отличие от «Старости», где она рассматривает эту тему с куда большей отстраненностью).
Там же Бовуар пишет, что неизбежная старость подстерегает ее в глубине зеркала:
«Нередко я в изумлении останавливаюсь перед этой невероятной вещью, которая служит мне лицом. Я понимаю Кастильоне, разбившего все зеркала. Мне казалось, я мало забочусь о своей внешности. Так люди, которые едят досыта и чувствуют себя хорошо, забывают о своем желудке. Пока я могла смотреть на свой облик без неудовольствия, я о нем забывала, это само собой разумелось. А теперь ничего не разумеется. Я ненавижу свое отражение: над глазами нависло, под глазами — мешки, лицо располнело, а этот печальный вид, который придают морщины вокруг губ! Возможно, люди, которые меня встречают, видят просто пятидесятилетнюю женщину, не хорошую и не плохую, а того возраста, какой она имеет. Но я-то вижу прежнее свое лицо, которым завладела болезнь, оставляющая неизгладимые отметины, от нее мне уже не вылечиться».
Старость отравляла ей сердце, Бовуар признавалась, что утратила власть над собственной жизнью. И смерть теперь уже не казалась писательнице «жестоким приключением где-то в далеком далеке», а неотступно преследовала ее. Старость напоминала Бовуар о смерти — заставляла думать о том, каким будет ее конец.
Кстати, если держать в уме цитату об отражении в зеркале состарившегося лица, становится понятен замысел визуального оформления русского издания «Старости». На передней стороне обложки мы видим фрагментарное изображение лица Бовуар, как если бы старость, которой она так боялась, наконец взглянула на нее из зеркала, но писательница замазала нижнюю часть отражения. На задней стороне видно то, что было скрыто на передней, — как если бы Бовуар, закончив свое исследование, смирилась с универсальной человеческой участью и приняла собственное старение.
В конечном счете писательница рассматривает человека преклонного возраста не только как объект науки, культуры, общества, но и как самостоятельного субъекта, способного осознавать свое положение и реагировать на него. Дилемма, на которую она неоднократно обращает внимание в своей книге, — окружающим всегда кажется, что люди вокруг них стареют не как личности, а как некие биологические существа. Поэтому автор «Старости» стремится поместить пожилого человека в центр истории человеческого общества, чтобы сделать его не только точкой приложения неких внешних сил, но и дать ему возможность высказаться. И голос этот принадлежит самой Бовуар.
